Исповедь матери

Опубликовано 26.05.2015 23:14

Не дай вам Бог пройти те муки ада, что перенесла эта женщина! Жительница Кинель-Черкасс, педагог с большим стажем работы Людмила Александровна Непряхина нашла в себе мужество, чтобы рассказать о страшном горе, сломавшем жизнь ее семьи. Она сделала это с единственной целью: предостеречь тех, кто считает, что наркомания никогда не постучится в их двери... 

– Мой сын Алексей родился в 1974 году. Был тихим, спокой­ным мальчиком, хорошо учился. В школе у него обнаружились большие способности к музыке. Он освоил гитару, играл в школь­ном ансамбле, пользовался успе­хом у сверстников. Правда, по натуре сын был одиночкой: не принимал участия в обычных мальчишеских забавах, чаще си­дел один на лавочке во дворе.

Помню, как подростком он полюбил ходить в кинотеатр на фильмы ужасов. Прибегал от­туда, дрожа от страха, так что приходилось его успокаивать. Он боялся темноты и замкнутого пространства.

Ближе к 15-ти годам ста­ла заметна резкость в поведе­нии сына, который до этого был очень послушным, ласковым, за­ботливым. Я связала это с тем, что в то время Леша познакомился с девушкой из не очень благополуч­ной семьи. Часто пропадал там. Видимо, в то время он впервые попробовал сигареты и спиртное. Сын стал хуже учиться. Случалось, нахватает двоек, правда, потом сам же их исправит. Появились случаи нарушения дисциплины в классе, за что его даже выгоня­ли с уроков. На мои замечания по этому поводу сын дерзил: «Я из-за тебя друзей должен предавать, что ли?!»

Меня очень тревожило его по­ведение. К сожалению, муж этой тревоги не разделял. Он жалел Лешу, хотя его воспитанием прак­тически не занимался. В детстве почти все время сын проводил со мной. Мы вместе мастерили машинки из конструктора, даже мопед ремонтировали... Сейчас я понимаю, что это было в корне неправильно, все же мальчика должен воспитывать мужчина. И главное – папа и мама должны ра­ботать в одном направлении.

В старших классах Леша с товарищами стал ходить на тан­цы в воинскую часть. Однажды, убираясь в его комнате, я нашла завернутую в газету какую-то сладко пахнувшую траву. На мой вопрос сын ответил: «Да это так, ничего страшного...» В то время я даже и предположить не могла, что это такое.

В 11 классе, это было в 1991 году, в нашу школу приехали пре­подаватели факультета искусств педагогического института, что­бы отобрать талантливых ребят для поступления. Лешу и еще одного мальчика сразу взяли на первый курс. Сын был очень спо­собным к музыке: быстро осво­ил баян, фортепиано.

Жил он в общежитии, 8 чело­век в одной комнате. Только по­том я узнала, что именно там он познакомился с парнем, брат ко­торого распространял наркотики. Он и «посадил» их обоих на нарко­тики. Приезжая по выходным до­мой, сын стал общаться с какими-то подозрительными знакомыми, пропадать ночами, от него шла сильная агрессия, он мог оскор­бить, обидеть. Мы с мужем боро­лись, уговаривали... В ответ была только агрессия.

В марте стало известно, что уже три месяца Леша не посеща­ет занятия в институте. Когда я приехала в Самару, он лежал на кровати в общежитии обритый. Выяснилось, что у него был при­вод в милицию. Декан сказал: «Обратите внимание на своего сына»... и больше ничего.

Мы привезли Лешу домой. Я пыталась выяснить, что с ним про­исходит. Он только отнекивался. Мы все еще не знали, какая беда стряслась с нашим сыном. Леша устроился на работу, обучал де­тей игре на гитаре. В это время он весь обложился книгами: изучал Библию, книги по буддизму и другим религиям. Одновремен­но читал Кинга, слушал тяжелый рок, Виктора Цоя, Юрия Шевчу­ка... Помню, как он говорил мне: «Мама, послушай Цоя, ведь он правду поет». В это время он и сам писал стихи и песни. Правда, в них все было плохо: смерть, чернота, тоска...

Поскольку учиться сын бро­сил, его призвали в армию. Лишь один человек во всей комиссии, врач-психиатр говорила: «Этому человеку в армии делать нече­го». Сын просил меня оградить его от армии, на что я, член пар­тии, учитель, ответила: «Леша, надо служить».

Из Сызрани, где их в ожида­нии отправки на службу в армию заставили разбирать какие-то сараи, сына отправили в кардио­центр: поднимая балку, он по­терял сознание. В кардиоцентре у него обнаружилось врожден­ное заболевание сердца. Спасти сына могла только серьезная операция, которую он перенес в 19 лет. Операция длилась с 10 часов утра до 7 часов вечера. В течение пяти дней он был без сознания. Нас вызвали, сказали: «Готовьтесь, он не выживет».

Я обратилась с горячей молит­вой к Богу, и сын пришел в созна­ние. Я ухаживала за ним, а когда по истечении недели поехала до­мой, то, возвратившись, не узна­ла Лешу. Снова на его лице были злоба, агрессия. После операции ему кололи морфин, почва для наркотиков была уже подготовле­на. Он уже зависел от них.

Через год после операции сын встретил свою первую любовь. У той женщины уже был ребенок, он женился на ней. Первое время жили они хорошо, сын полюбил ребенка как родного. Правда, еще на свадьбе я поняла, что с Лешей неладно: он не пил, но был словно пьяный, а еще то и дело подъез­жали какие-то незнакомые люди. Через некоторое время сын стал пропадать ночами, и они с женой решили уехать на Север. Но и там все это продолжалось, теща про­водила его домой.

Здесь началось страшное: каждые три месяца Леша ло­жился в больницу, сам просил: «Мама, я устал, помоги мне!» В общей сложности в больницах и наркодиспансерах мы лежали 11 раз. Я или муж тоже были рядом. После одного 24-дневного курса лечения сын прекратил употребление наркотиков, устроился на работу сторожем, и казалось, все было в порядке. Он хорошо вы­глядел, никто не мог догадаться, что он страдает этим недугом.

А в 22 года его поймали с до­зой и судили сразу по трем ста­тьям. Тогда прямо в зале заседа­ний он дал слово, что никогда не будет заниматься наркотиками. Свободы его не лишили, и он дей­ствительно больше не употреблял наркотики, но перешел на алко­голь. А пьяный наркоман – это еще страшнее.

Когда сын перестал употреблять наркотики, к нам стали приезжать какие-то люди (как он объяснял, «смотрящие» из Похвистнева) и требовать вер­нуть 1,5 (!) миллиона рублей за наркотики, которые они дали ему распространять. Выяснилось, что он их не прода­вал, а употреблял сам. И нам пришлось продать все и взять еще 500 тыс. рублей в долг, чтобы рассчитаться. В противном случае «смотрящие» угрожали убить сына или сжечь дом.

Сын продолжал жутко пить, уходить из дома, его очень часто били на улице. Однажды избили до полусмерти, раздели и выбро­сили около Алтуховки. Он боял­ся, что его вообще убьют, и мы с помощью священника отправи­ли его в Сызранский монастырь. Там он пробыл всего две недели. Потом вернулся, и началось все сначала.

Чтобы получить удоволь­ствие, ему надо было выпить очень много. Он был крайне агрессивен, мог ударить, оскор­бить. Я ему все прощала, потому что очень любила. Ближе к 30-ти годам у Леши вновь на­чались проблемы с сердцем. Нас направляли на операцию в Ново­сибирск, но поехать из-за состоя­ния сына мы не смогли. Ему дали вторую группу инвалидности по­жизненно. Каждое 7-е число он получал пенсию 5 тысяч рублей и тут же напивался, а потом тру­пом лежал две недели, скорая не отходила, он лежал весь зеленый, с сердцем было плохо, давление зашкаливало. Сын очень хотел вырваться из этой ловушки, но было поздно. То и дело он ле­чился в наркодиспансере, но сразу же по возвращении сно­ва напивался. Денег не хвата­ло, и он перешел на аптечные настойки. Началась полная деградация личности. Сын си­дел на антидепрессантах, мог в ярости разбить все в доме, ни­кого не видел, порой даже не узнавал меня.

Три года назад, 12 марта, я в очередной раз отвезла Лешу в нар­кодиспансер в Самару. Он не хотел туда ехать, говорил, что его там убьют. Вообще, в наркодиспансе­ре лечились люди самые разные, были там и заключенные.

19 марта, когда я приехала к нему, он вышел красивый, в чер­ном свитере, брюках (сын всегда очень любил черный цвет) и ска­зал: «Мамочка, сколько ты мне всего привезла. Мне теперь до конца хватит». Эти слова я не за­буду никогда, потому что живым своего сына я больше не видела.

25 марта он ушел из нарко­диспансера, а 2 апреля его наш­ли в Кинеле. Нам сказали, что его выбросили из электрички в Советах...

Женщина, не раз прерывав­шая свой рассказ не в силах сдер­жать слезы, замолчала, но, соб-рав волю в кулак, заключила:

– Целых 20 лет я боролась за жизнь своего сына: 6 лет употребления наркотиков, и 14 лет ал­коголизма. Теперь я могу с уве­ренностью сказать, что никакое медикаментозное лечение не исцелит этот недуг. Только сам человек может остановиться, но для этого ему нужна огромная сила воли, которой мой сын, к сожалению, не обладал. Леша был духовно слабым, ведомым человеком, которого каждый мог уговорить на что угодно.

Вообще, среди его товари­щей по несчастью был только один, который самостоятельно «соскочил» с иглы. Он до сих пор жив, здоров, работает, хотя и старше моего сына.

И все же я уверена, что роди­телям наркоманов и алкоголи­ков никогда не надо отчаиваться, надо бороться, искать помощи, а скрывать свою беду не только бесполезно, но и губительно.

Пользуясь случаем, я хочу поблагодарить всех тех добрых людей, которые поддерживали и поддерживают меня мораль­но все эти годы. Слава Богу, их немало. И еще я хотела бы по­желать всем, кто прочтет мою исповедь: пусть вас никогда не коснется это неизбывное горе!

Записала И.Беляева.